ФРАГМЕНТ ГЛАВЫ
БЕСЕДЫ ВО СНЕ И НАЯВУ
О ВВ можно высказать лишь свое собственное суждение. Не боясь сравнения с оригиналом, подобает оставаться в рамках своих — своего языка, своего хода мыслей, впечатлений, размышлений. Передать его манеру говорить невозможно. Когда все же возникает такое желание — уже в следующую секунду не хватает его голоса, интонации. Надо самому быть великим актером, чтобы скопировать его движения, мимику, диапазон речи — от отточенно аристократической с позабытым литературным русским до ужасающего по количеству "мля-пля" московского сленга, который, кстати, совершенно не коробил своей вульгарностью — до такой степени он был естествен в его речи. Плоть от плоти...
Вариации языка, необходимого для разговора, рассказа, ВВ выбирал безошибочно, всегда точно по времени, публике, но главное — точно в зависимости от цели рассказа. Актером он был потом, в следующую секунду по произнесении первой же фразы, но сначала — автором, сценаристом, режиссером воплощения фразы в зримую действительность. В редкие минуты, когда не играл фразу — говорил обычным, тусклым голосом, скорее безнадежно усталым. Усталым в первую очередь от того, что "вот, играть неохота или не дозволено, а так? без игры? зачем попусту молоть языком, — скучно!".
К сожалению, не записаны его изустные истории. Кто знал, что этого уже не успеть, что этот род его творчества так и останется единственно невосполнимым в воспроизведении… Да и как записывать на магнитофон, если эти истории рождались спонтанно, вдруг, только по ему ведомой логике… Иногда история повторялась на «бис»: «Володя, расскажи, ну расскажи про то, про это…». Но и тут в голову не приходило включить аппарат.
…Вот Брежнев с камарильей в баню собирается ехать, и полное ощущение, что идет настоящий «мужской» разговор про «какие будут девочки? Да чтоб не такие, как в прошлый раз… да завезли ли «пльзенского»? и чтоб венички, венички отмоченные… уж постарайтесь». А кончается это «заседание Политбюро» решением о вводе ограниченного контингента в Афганистан.
История, конечно же, фантастическая — не был ВВ свидетелем принятия решения, но верил в реальность этой побасенки, благодаря бессмысленности действия и абсурдности диалогов.
Подбирал убийственно точные образные и словесные характеристики персонажей. Для этого надо было превосходно знать предмет пародии и еще вкладывать свое отношение к происходящему. Вы становились не только свидетелем происходящего, но и при каждой новой фразе могли безошибочно узнать реакцию самого рассказчика.
Особенно ценными были истории, где ВВ реально был действующим лицом. Здесь он был и документальной камерой — фиксатором действия; зритель знал, что и как ВВ сказал, но главное — что ВВ думал тогда и что думает сейчас.
...Петр Нилович Демичев на каком-то торжественном приеме в Париже вдруг видит мечту молодости — «колдунью» Марину Влади, как друга СССР приглашенную в наше посольство. С трудом сдерживаемая скабрезно вожделенная улыбка, подход, реверанс, готов бы сцапать (баба!), да «энтот этикет тут развели...». "Этого, того" — завязывается беседа, в конце которой даже, может, будет: “А не поехать ли нам вместе?.." И ... о, ужас! Министр вдруг обнаруживает здесь же, рядом — этого наглеца Высоцкого, которого, естественно, министр и на порог бы в Москве не пустил. А этот наглец еще из-за спины Влади таскает вилкой осетрину со стола, ничуть не смущаясь присутствием столь блистательного вельможи. Негодующе призывающие топтунов взгляды министра: мол, убрать, вышвырнуть мерзавца! Ан нет: "Нельзя! — отвечают ужимками, ухмылками прилизанные мальчики. — Прием-с! Никак-с нельзя-с!“. Оторопь на лице у министра: и "тет-а-тет" сорвался с бабой, и за руку, таскающую икорку, не схватишь... "Ну, погоди до Москвы, стервь... бард проклятый!"
Все это разыграно на множество лиц, с нечленораздельными звуками попердывания вельможи, вращением бельм, елозаньем телес в шевиотовом костюме...
Рассказы такие большей частью входили у ВВ в "золотой фонд”, со временем совершенствовались, оттачивались, превращаясь в законченные цирковые, эстрадные номера. Только эстрады не нашлось для них. Оставались компании друзей, знакомых, где с неизменным блеском они под общий хохот воспроизводились.
Иногда сам начинал: "А вот..." Но больше после настойчивых просьб: "Ну, расскажи, расскажи! Еще раз!" Нехотя, как и подобает знающему себе цену рассказчику, начинал. Быстро входил в раж, начинал импровизировать, да так, что в новый раз слушателям оставалось только жалеть, что и в предыдущий раз было здорово, а сейчас — лучше некуда, да вот забыли все — как же было в прошлый.
Историйки эти носили остросатирический характер. Да и какими им быть при нашем обыденном абсурде жизни? Все эти репетиции в театре, мелодраматичные истерики Главрежа, суконное благолепие послушных актеров, абсолютно узнаваемых по одной-единственной интонации, по маленькому штришку...
Сатира могла быть убийственной, показывая маразматиков Политбюро, разыгрывая очередной ‘‘победоносный" съезд; была смешной и по-своему доброй — театр, киношники; горемычно-жалкой — «как я попал к Хрущеву»; но никогда — просто позубоскалить, унизить.
...Старый, обрюзгший, с волосами на ушах Никита Сергеевич несказанно рад Володе. (У ВВ бывший Первый Человек, конечно же, был уже не Н. С. Хрущев, а Добрый Дед — пасечник, к которому нежданно приехал внучок из большого города).
Дед хлопотливо принимал Вовку; озираясь — не застукали бы родные! — вытаскивал из-за книг в шкафу початую бутылку водки с заткнутым газетой горлышком... Сопя, кряхтя, плакался, что вот, мол, “суки! пригрел на груди..." Тоскливо прощался, зная, что снова остается один. Да и рад, ох как рад, что Вовка уважил! И с надеждой потаенной; может, еще приедет? И знал по-стариковски: нет, не приедет... “Ты уж давай, громи их!".
И хотелось плакать... вместе со стариком Никитой... Верилось безоговорочно любым импровизациям ВВ. Возникало даже ощущение, что если и не так все было, то у него получилось лучше, чем в жизни. В голову не приходило, что это фантазия автора миниатюры.
...Брежнев терпит, пока Суслов ему шилом прокалывает дырку под очередную звезду. И вдруг вспоминает, что дырку уже прокрутили заранее: "А это, мол, куда?" (все — мимикой, без слов). Мол, "давай и сюды еще звезду!" А серый кардинал: “Не положено, хватит, погоди... Ну не плачь, подожди, будет и еще одна"...
Что «магнитофон»?! Нужна была, конечно же, видеозапись таких номеров ВВ (в те времена — редкость). Да и невозможно было заранее предугадать, когда на ВВ "накатит". Мог в одно мгновение перейти от обычного разговора к действу, мог ответить на вопрос подходящей сценкой...
К тому же его способность вещать чужими голосами, в чужой манере была одним из излюбленных его приемов профанации неуместного разговора, способом поиронизировать над слишком "серьезным" собеседником. Если уж визави не понимал иронии, ВВ скучнел, затихал, замыкался...
Ручаться за дословность приведенных ниже диалогов, монологов не могу — не записывал, да и не запоминал наизусть. Просто иногда был рядом... Попытался только передать — буквами, не звуками — его, ВВ, особенную интонацию мысли.
Кое-какие имена изменены: люди живы…
***
— До тридцати трех был беден и гол до того, что мать перешивала для меня отцовские офицерские брюки... До тридцати трех нечего было жрать, спали с ребятами на полу впятером в одной комнатушке. Были злыми и веселыми. Я тогда давал себе зарок — писать в неделю, в день по песне... и получалось! И тут же, с ходу, исполнял "сокамерникам"...
Что б со мной было бы, если б тогда мне сказали, что вот эти-то песни через десять лет будут записаны на роскошной аппаратуре, будут на миллионах дисков с роскошными конвертами!
После тридцати трех стал бешено зарабатывать, пришлось вкалывать, вламывать — деньги посыпались...
Как "зачем"?! Деньги-то? Чем больше в руках, тем свободнее руки... Здесь мало зарабатывать на кусок хлеба, здесь надо на кусок хлеба с маслом. Иначе тебя самого намажут вместо масла…
***
— Ты весь какой-то маленький, плюгавенький, серенький, лицо землистого цвета, вот еще эти оспинки, бородавки. Только что — глаза светятся, а так — прокуренный, поди все внутри изъедено, смешно ножками так-этак выставляешь, узкие бедрышки, джинсы, скорее — джинсики, курточка, кепочка-картузик... Ну откуда в тебе это? Почему именно на тебе сошлось?! Где в тебе это кроется — в уме, сердце, душе?..
— Не-е-а... Вот отсюдова, снизу подпирает... Тута я гигант!
***
— Во, зажил! Только-только май, а он уже черный! Молодец! Из Крыма, что ли? Как нет? Откуда же? Как "в Москве"? Вот я тоже в Москве сижу, а ты!..
На корте? Это сколько же надо гонять шарики на корте, чтоб так загореть?! Целый день?! Ну, ты буржуй! Буржуй, что в теннис, буржуй, что целые дни на корте... А я смог бы научиться? Лет пять?! Ну, нет... Дня вон жалко. Что с того, что опустился, старый, больной... Нет, нет... отстань... и в зал не пойду, и в бассейн... вот лета бы только дождаться — скинуть все дела — и спать, днями спать... Чего ты привязался! Что у меня — возможностей нет, что ли? Полно, куда хочешь, туда и иди. Только со мной будут заниматься, вон ребята есть не чета тебе. Ты что ль первый тянешь меня в здоровье... Да пойми — нету времени. Все! Конец! Приплыл... До тридцати, ну до тридцати пяти — все брал, брал, рвал, тянул на себя, а теперь — все! Надо отдавать... Поймешь когда-нибудь. Это враз происходит: встал с постели и все — другой человек, и как бы хорошо ни было — маета, тоска, — пришло время платить. А теннис... Это надо было все раньше, а сейчас только эта оплата...
Вообще-то я никому ничего не должен — это ты не обольщайся... Запомни: никому и ничего. Это другие должны, а отдавать — мне... Да вот сам и напросился — платить по чужим векселям.
***
— Любят… Лю-ю-бят! Ох, как любят…Гвоздем тачку по крылу! Доброхоты советовали где-нибудь за углом тачку оставлять - пустое! Сами же и найдут, доброхоты.
Ну, как же тебе меня не любить, если фотки твои чуть не в каждом киоске по гривеннику россыпью, на обложках кучерявишься.
Ты глянь, глянь — занятное зрелище, как встречаются и прощаются актеры при народе: сами-то до слез, будто бы маманю-папаню-брательника из ссылки вызволили. Целуются, обнимаются, а глазом, глазом косяка: "Видят ли? Отметили ли зрители — каков я?"
И вот — подсчитал ты все вровень, — как к театру приблизиться. Во-первых, чтоб от помрежа не досталось за опоздание, во-вторых, народу чтоб погуще уже набежало... И так гордо, независимо — весь в себе — через толпу... Или — эти выбегаловки в фойе, вроде как по делу, в антрактах — на улицу? Э, все рассчитано! И вот наконец-то! Заметили! Краснея, спотыкаясь, вперившись только в тебя, подходит Зритель... Миг блаженства! Сейчас будет: "О! А! У! Это Вы! А мы Вас! А Ваши планы? А автограф! А! О! У!.."
И вдруг! Что ты слышишь?! “А правда ли, что Высоцкий сегодня не играет? А Высоцкий умер али нет? А Высоцкий... А Высоцкий???' Несут всякую чепуху, хренотень — про того, кого ты рядом с собой и за актера не считаешь! Представляешь?
Нет... Лю-ю-бят!
ОФОРМЛЕНИЕ МИХАИЛА ЗЛАТКОВСКОГО ДЛЯ ПЕРВОГО ДВУХТОМНИКА СОЧИНЕНИЙ ВЫСОЦКОГО, ИЗДАННОГО НА СРЕДСТВА ОТЦА ПОЭТА
ФРАГМЕНТЫ ГЛАВЫ
ПЛАКАТЫ ДЛЯ ВЫСОЦКОГО
Несколько раз пытался всучить рисунки ВВ после его концертов. Куда там! Тот, прокричав напоследок про порванный парус, резко развернувшись, уходил чуть не по осевой. По маминому телефону редкие «ту-ту» и всегдашнее «не знаю, когда будет».
Однако, стало известно, что ВВ въехал в свою квартиру на Малой Грузинской. В первый же раз везет - открыл дверь сам - серенький, маленький: «Заходи!» А я сунул ему в дверях пакет рисунков: «Вот мой паспорт. Если найдете, что не «фальшивый» - позвоните...».
Только вернулся к себе домой и тут же его голос по телефону: «Паспорт изучил. Не фальшивый. Есть пяток минут. Давай сюда!»
Бежал, летел, подгоняя лифт... суетливо и во что бы то ни стало не роняя достоинства, успев только сказать: «Володя, боялся опоздать... боялся не показать рисунки... боялся, что Вас не будет... вообще!» - «Вот и успел... Еще поживем... Заходи, если будешь рядом...»
Часто оказывался рядом (в доме горком графиков) - и каждый раз с тайным умыслом зайти, позвонить. Старался не с пустыми руками - приносил новые работы, свои самиздатовские книжки, уговаривал провезти через кордон рисунки (почта тогда отказывала художникам в пересылке рисунков без разрешающих бумаг, которые невозможно было получить от Министерства культуры).
РИСУНКИ ИЗ "ПАСПОРТА" - СОБРАНИЯ РАБОТ, ПРЕДСТАВЛЕННЫХ ЗЛАТКОВСКИМ ВЛАДИМИРУ ВЫСОЦКОМУ ПРИ ЗНАКОМСТВЕ
ВВ остро переживал отсутствие официального признания, а ему приятели в один голос говорили: «Ну, что тебе далось это звание, что тебе? Тебе! Эти жалкие подачки!» -
«Хочу! Надо! Ну, книгу-книжонку! Не могут – или не хотят, плакатик бы хоть, концерт объявить! А то - шмыгаешь на сцену и обратно...»
В другой раз: «Ехал сейчас... Вон у этого... у этой... какой уже по счету, во всю стену, плакатище! Эх!»
- «Будет тебе плакат, завтра же и будет!». Не на другой день, через неделю привез ему первый плакат.
Очень обиделся, что стрелка динамометра-сердца показывала всего лишь на четверочку:
«Неужели я на «отл.» не вытягиваю?!»
В ответ: «Нет, не вытягиваешь»
«Почему?» «Для меня 5 - это бог».
«А я что, не бог, что ли?» - полушутил Высоцкий.
«Нет! Пока…»
Порой резко не соглашался:
- Да… и не надо из меня делать аристократа - убери ты эту голубую кровь. Какой я принц?! Как был дворовой шпаной с Самотеки так и остался. (О плакате с двумя гвоздями).
Так началась многолетняя серия плакатов не для печати - только ему, компенсировать, казалось бы, естественную, но невозможную для него вещь, в то время столь необходимую и обязательную для актера, поэта, - плакат для Владимира Высоцкого. Всегда как-бы с ошибкой - «поёт поэт…». Для меня была некая несуразность в том, что великий поэт вынужден еще и петь.
Что-то делалось-придумывалось специально для ВВ, в каких-то картонах использовались идеи и рисунки, уже существовавшие. Сразу отказавшись от банального портретирования (что нового может сказать «фотка», кроме эффекта узнавания), использовал идеи, бесцельно, бездельно копящиеся без социального заказа. А тут сами себе поставили заказ! Рисуй - не хочу, тот самый плакат, о работе в котором так мечтал и получить которую в те времена в издательствах «Агитплакат» и «Плакат» было невозможно, не перечеркнув себя полностью, да и не дали б заказ – там очередь всегда была прикормленных авторов.
Этими картонами с переходящей из листа в лист чуть ошибочной надписью «ПоеЭт...» Высоцкому была предложена (конечно, в домашних условиях) абсолютно новая роль заказчика, работодателя, оценщика, обладателя оригинала. Как все это нужно было для него: разворачивание от бумаги картона, при удобном случае «малый худсовет» из друзей, знакомых, где яростно защищал право художника на ассоциативное мышление.
ГАЛЕРЕЯ ИЗБРАННЫХ ПЛАКАТОВ
После смерти поэта Марина (Влади) сказала:
- И еще ребята геологи связались со мной - они давно припрятали огромный метеорит. Говорили, что сохранили для Высоцкого. Предлагают поставить на могиле. Сделай мне эскиз памятника. Придумай что-нибудь.
На сороковой день показал Марине эскиз. Для этого пришлось залезть на крышу подсобки на кладбище и снять общий вид места, напечатать фото размером 40 на 30 см. Врисовал туда разбитую от удара метеорита мраморную плиту, поднятую на полметра над землей.
Марина показывала проект родным, но они не согласились.
Много позже прочитал в ее воспоминаниях, что эскиз с метеоритом сделал Давид Боровский (!!!). Связался с Мариной:
«Как же так? Ведь это я для вас старался».
«Ой, да, ошиблась, но это уже не исправить в книге».
ЭСКИЗ ЗЛАТКОВСКОГО ДЛЯ ПАМЯТНИКА С МЕТЕОРИТОМ
Помимо фрагментов и изображений, помещенных здесь, в книге содержится множество других материалов: полные собрания рисунков и плакатов, обширное интервью с Михаилом Златковским, где разговор идет о возможном и невозможном для Высоцкого при жизни и после смерти, много всего. Книга дает впечатляющее полотно времени и людей в нем.
Книгу уже можно приобрести в России, в бумажном издании большого формата, твердом переплете, со 300 страниц в полном цвете. См. кнопку ниже.
Издание за пределами России тоже готовится.